В городском саду играл оркестр. Праздник завтра, 9 мая. А Маше было обидно до слез от этой музыки. Спрятаться от нее в парке было некуда. Это была как назло та самая мелодия, которую Маша выбрала для первого танца. С обреченным вздохом Маша опустилась на скамейку у танцплощадки и вытащила сотовый. Ни одного пропущенного вызова или сообщения. Похоже, Димка и не думает извиняться за свое поведение. А, значит, все – любовь, свадьба, медовый месяц, планы на жизнь – все летит в тартарары.
Маша всхлипнула. На площадке кружились пары. Немолодые мужчины и женщины танцевали красиво и с наслаждением, отчего Маше еще сильнее захотелось плакать. Даже старички вальсируют, а Димка, видите ли, выше этого!
– Хорошо танцуют, – негромко сказал кто-то рядом с Машей.
Она повернула голову. На скамейке – и когда только подошла – сидела сухонькая бабулька в темно-синем старомодном костюме. Редкие седые волосы были увязаны в аккуратный пучок, на морщинистом лице выделялись по-молодому яркие глаза. Грудь бабульки была усыпана медалями. В руках она держала три красные гвоздички.
Маша вежливо сказала:
– С наступающим вас.
– Спасибо, – откликнулась бабулька и показала на площадку. – Танцуют, говорю, хорошо. С задором. Когда и мы с Ванюшей так танцевали. С огоньком. Пам-пам-пам, пам-пам-пам.
Бабулька запела дребезжащим голосом, не подозревая, что сыплет соль на сердечную рану Маши.
– А вот со мной танцевать не хотят, – буркнула Маша себе под нос.
Но бабулька услышала.
– Совсем?
– Совсем, – вздохнула Маша. – Говорит, что не умеет и учиться не будет. Не хочет позориться. А я первый танец на свадьбе хочу настоящий, не просто топтание. Вальс это же так красиво. А Димка уперся как баран и все, с места не сдвинешь. Разве это любовь? Ему что, ради меня трудно забыть о комплексах?
Обида в Маше клокотала и требовала одобрения.
Бабулька помолчала немного.
– Мы с Ванюшей тоже как-то поссорились.
Маша нахмурилась. Вечно старики так. Им об одном, а они о своем.
– Я ему рубашку пошила новую. Красивую, на день рождения. Старалась. А он говорит, не надену и все. Ребята засмеют, если я в такой на улицу выйду. А рубашка хорошая была. Так и не надел. Я тогда страшно обиделась. Неделю с ним не разговаривала. А он гордый, тоже мимо ходил и отворачивался. Идем, бывало по улице, он с ребятами, я с девчатами. И все знают, что мы друг без дружки жить не можем. Локтями нас пихают, а мы нарочно в сторонку смотрим.
Маша против воли была заинтригована.
– И чем закончилось?
– Ничем не закончилось. – Маше показалось, что по щеке бабульки потекла слеза. – День рождения у Ванюши в июне был. Рубашку я пошила, а через неделю война началась. Ушел мой Ванюша на фронт. Я за ним через годик, в медчасть.
– Вместе служили? – спросила Маша.
– Какое там вместе. Меня на западный фронт перекинули. А Ванюша мой под Москвой остался. В том же сорок первом. В октябре похоронку на него получили.
У Маши глаза защипало от слез.
– Я, как похоронка пришла, сразу рубашку эту на куски порезала. Так из-за нее, из-за проклятой, и не поговорили с Ванюшей толком.
Маша всхлипнула в голос.
– Ну вот, только тебя расстроила, – засуетилась бабулька. – Давно все кончилось, не плачь. Я всю войну прошла, замуж вышла, правнуки у меня уже. Смотри-ка лучше, как танцуют. Хорошо ведь.
И бабулька принялась постукивать ногой в такт.
Маша встала, утирая слезы, отошла в сторонку. Достала сотовый.
– Дима, это я. Ты прости меня, пожалуйста. Не хочешь вальс, не надо. Просто потанцуем. Какая разница. Я тебя очень люблю, Димочка...
Виктория Баринова, befine.ru
